| Реабилитационный Центр“Мегаполис” Зависимость является не только духовной близорукостью и психическим расстройством; но и физическим заболеванием, похожим на рак или болезнь сердца. Она является хроническим и требует специального обращения.
Вполне вероятно, что некоторые люди генетически предрасположены к тому, чтобы стать зависимыми. Всё, что нужно сделать зависимому человеку, что бы стать наркоманом, это начать употреблять в умеренных количествах. Биохимия зависимости сделает всё остальное за него. Многие задают себе вопрос: «Какие действия могут привести меня к срыву?» Ответ прост - Вам не нужно ничего делать.
Прекратите употреблять, но продолжайте жить той жизнью, которой вы жили всегда.
Ваша болезнь сделает всё остальное. Она включит серию автоматических (привычных) реакций на жизнь, и эта жизнь приведёт к такой боли и дискомфорту, что возврат к употреблению покажется хорошим выходом. Программный Директор Аккузин В.С. |
|
Истории выздоравливающих
|
История Николая | 24.11.08 17:29
|
|
|
Все началось еще в школе. Я - левша.
Меня заставляли писать правой рукой, били линейкой. Я хотел бросить
вызов тем, кто был несправедлив ко мне, протестовал, скандалил,
позволял себе разные выходки. К тому же, мне хотелось как-то
выделиться, чтобы на меня обратили внимание. И я вел себя
соответственно. Родителей и учителей я считал не то чтобы врагами, но
людьми, которые меня не понимают. Они навязывали мне то, чего я не
хотел делать. Я не считал нужным, например, изучать пение. Но это было
обязательно, и никто не интересовался моим мнением. Это вызывало
чувство протеста, который я не умел выразить, и мне просто хотелось
сделать что-нибудь назло. До сих пор мне тяжело общаться с
вышестоящими: разговаривая с ними, я испытываю дискомфорт, как в
детстве, когда надо было объясняться с учителями.
Меня принимали только некоторые друзья, учившиеся, как и я, спустя
рукава. Мы вместе гуляли, хулиганили, пили водку, чтобы выглядеть
старше. Курили "план", потом пробовали таблетки. Это было похоже на
алкогольное опьянение, только куда меньше неприятностей: ни запаха, ни
головной боли. Таблетки давали ощущение спокойствия, расслабленности,
непринужденности. Знакомые говорили: "Это ты еще не пробовал химии!"
Вскоре я попробовал и ее. Особых интересов и увлечений у меня не было.
На кружки и секции не ходил. Я искал другое - что даст мне ощущение
веселья и собственной значимости. Водка приносила много удовольствия -
застолья, дискотеки, приподнятое настроение. Но образ алкоголика -
небритого зашмыганого типа с пивной кружкой в руке - был далек от моего
"идеала". Зато наркоманы выглядели куда более респектабельными. Если
они пили - тоже нажирались, но при этом выглядели "чистенькими". Им
было не занимать неуязвимости, раскрепощенности и уверенности в себе, в
их компаниях был какой-то особый микроклимат. И интерес к наркотикам,
которые все это дают, со временем возрастал.
После школы я поступил в ПТУ. Начало учебного года надо было как-то
отметить, а денег на водку тогда не оказалось. С приятелями я пошел по
квартирам искать снотворное, вместо него подвернулся стакан мака.
Попробовав опиум, я сразу понял: я нашел то, что мне нужно. Его
воздействие казалось волшебством: сразу включалось мышление, фантазия,
повышалась физическая и умственная работоспособность. А главное - я
чувствовал себя на голову выше всех окружающих, к людям, не знавшим,
что такое опиум, относился едва ли не с презрением: что они могли мне
сказать! Я раскрепощенно общался с кем угодно и ощущал себя суперменом.
Думаю, Президент Соединенных Штатов, окажись он поблизости, показался
бы мне просто мелкой сошкой.
И чего я совершенно не мог понять - отчего за наркотики сажают в
тюрьму. Моя бы воля - я засеял бы все поля опийным маком и ввел его
всенародное употребление. Я не сомневался, что тогда украинцы стали бы
супернацией. У меня не было сомнений, что наркоманами были все великие
люди, включая Ленина: разве такую революцию можно совершить на трезвую
голову? И потом - Владимир Ильич так здорово умел убеждать массы,
раздавать обещания о светлом будущем. Он пользовался людьми, как
заправский наркоман. И при этом казался больным, его любили и жалели.
Только Гитлер, очистивший Германию от наркоманов одним махом, пообещав
им бесплатный морфий, не вписывался в мою схему. Но какое правило - без
исключений? Пока супернация наркоманов оставалась мечтой, и до
выращивания мака в государственных масштабах дело не дошло, я решил
делать свое счастье своими руками. Засеял маком клочок земли и стал
ждать урожая. Однажды ко мне прибежал друг - в состоянии сильного
возбуждения. Он попробовал "химию" (или "ширку") и явился сообщить мне,
что это что-то особенное. Я бросился искать того же. Впервые сварил
зелье. Жидкость получилась мутной, и меня охватил страх перед этим
веществом: вдруг "кинет"! Уже тогда я стоял перед выбором: получить
удовольствие или умереть. Я знал, что наркоманы умирают от
передозировок. Но, поразмыслив, я решил, что это вряд ли может
случиться со мной.
Уколовшись, я как будто оказался в невесомости. А наутро,
протрезвев, ощутил невыносимую скуку и тревогу. Мне было неинтересно
слушать обычные разговоры приятелей, привычные резко ценности потеряли
в весе. Это случилось уже после первого укола. И я отправился искать
"ширку". Каждый день я находил ее, кололся и "тащился" до вечера. Я
делал это с радостью, видел в наркотике только хорошие стороны. Даже
тюрьма, в которую, как я знал, частенько попадали наркоманы, казалась
местом, исключительно романтическим - этакая "школа жизни". Я обрастал
новыми знакомствами, узнавал, где добывать мак в больших количествах,
регулярно ездил за ним и считал свою жизнь весьма интересной.
Отец тогда уехал в длительную командировку. Мама замечала, что со
мной не все в порядке, но я чувствовал, что она боится в это верить.
Чтобы успокоить ее, я говорил то, что она хотела от меня слышать: я
очень быстро научился это понимать. Она считала происходящее со мной
шалостью, и это вполне меня устраивало. Так я прокололся полтора года.
Потом попробовал "ширку" с димедролом. Успел почувствовать "кумар",
когда с "ширкой" возникли перебои. У меня начали возникать сложности.
Но опиум по-прежнему делал из "просто Коли" "большого человека", и я не
собирался от него отказываться. Я гордился тем, что я - наркоман. У
меня была бурная жизнь со своими делами, заботами и проблемами. По сути
все сводилось к тому, как достать "ширку", и где ее сварить. Но в
"решении" этой "проблемы" была своя эйфория. Несмотря на все запреты, я
шел искать наркотики. Это было так романтично: "Нас не остановит ни
пуля, ни тюрьма, ни реанимация!" Даже на "кумаре" я чувствовал свою
значительность: ведь обычным людям не приходилось испытывать того, что
доводилось мне.
К тому времени я уже работал на электростанции, но работа была лишь
прикрытием наркомании. Я работал, чтобы поддерживать видимость хорошего
сына, внука, брата. Я старательно создавал образ занятого делового
человека, всегда находил правдоподобную причину, чтобы пропустить
какое-нибудь семейное торжество: поиски "ширки" отнимали слишком много
времени, и я уже не мог позволить себе тратить его на родных и близких.
На работу я ходил в основном из-за наркотиков. Такого огромного
притона, как на нашей электростанции я не видел ни до, ни после.
Наркоманов там было очень много. Собирались в заброшенном цехе, варили
"ширку" не электроплитах. Частенько набиралось так много жаждущих
"раскумариться", что плит не хватало на всех, приходилось долго ждать
своей очереди. Из-за длительных отлучек на работе возникали
неприятности, но я долго отделывался обещаниями (сколько себя помню, от
меня только и требовали - пообещать, что завтра не опоздаю и приду
трезвым). Потом я устал даже обещать, и меня уволили. Помню, я был не в
состоянии написать заявление об уходе - только поставил подпись под
текстом.
Наркотики отнимали так много сил, что их не осталось даже на то,
чтобы прятаться и скрывать. Супер-работоспособность оказалась иллюзией:
мое состояние менялось слишком часто и резко, приливы сил сменялись
отливами, я хватался за все сразу и ничего не мог доделать. Меня уже не
трогали никакие человеческие чувства. Вся жизнь вертелась вокруг
поездок за маком, варок, уколов. Уважение окружающих я потерял, но это
мало волновало меня. Я создавал себе "репутацию" в мире наркоманов. Там
меня встречали с распростертыми объятиями, ведь им нужны были мои
наркотики. Я не понимал этого, принимал их радость при виде меня
целиком на свой счет. Я рисовал образ "отчаянного наркомана", который
не остановится ни перед чем, чтобы добыть наркотик. По сути, я уже стал
таким, и не заметить происшедшие во мне перемены было невозможно. Мама
все поняла и написала отцу. Он вернулся домой. Я объяснил ему, что,
действительно, "был грешок", но теперь, когда он приехал домой - а я
так по нему скучал! - все будет по-другому. Первое время он верил мне,
несмотря на рассказы матери о том, как я ее обманывал. Потом увидел,
как я прихожу в невменяемом состоянии и вру прямо ему в глаза, что все
"нормально".
Я уже понял, что наркомания - это болезнь. Мама пыталась
лечить меня в хозрасчетном отделении наркодиспансера, но снотворные,
которые там давали, вполне заменяли наркотики, и мое состояние
практически не менялось. Летом перед армией я почувствовал, что подхожу
к какой-то страшной черте, за которой - ужасная неизвестность. Контакт
с родителями отсутствовал напрочь. Иногда я сутками не выходил из
"варочных" квартир. Жизнь заключалась в том, чтобы колоться для
поддержания мало-мальски сносного состояния. Во мне поселилось чувство
страха: что мне делать со все возрастающей дозой? Тридцать кубов в
день, плюс димедрол, плюс снотворные. Меня "кумарило" через пять часов
после укола. Я страшно похудел, руки и ноги распухли. Появился страх
перед физическими ощущениями. На "кумаре" я просто переставал
соображать, что делаю, что происходит вокруг меня.
Мамин знакомый врач предложил полечиться в психиатрической
больнице, сделать гемосорбцию. Но надо было подождать дня три дома,
посидеть на реланиуме. Я согласился потерпеть. Пусть и через три дня -
но мне помогут снять состояние, когда "ширка" нужна, как воздух. Два
дня я ел снотворное банками но не спал и почти не чувствовал
облегчения. Родители решили, что я взялся за голову, и отлучились. Я
сразу сорвался с места - искать растворитель. На беду это происходило в
воскресенье, и магазин (кстати, расположенный рядом с отделением
милиции) был закрыт. Недолго думая, я разбил стекло камнем и пролез
внутрь. Завыла сирена. Я быстро схватил четыре бутылки и выскочил
наружу. Вокруг магазина собралась толпа. Я побежал и сразу услышал:
"Стой!" За мной гналась милиция. Но не мысль о тюрьме испугала меня в
ту минуту - я запаниковал, что не успею "раскумариться". Я бросил в
милиционера бутылку, потом - вторую. Он упал. Но меня все равно
поймали. Только оказавшись в руках "стражей порядка", я понял, что
натворил. До меня вдруг дошло, что тюрьма - это совсем не так
романтично, как мне раньше казалось. Я схватился руками за голову и
закричал.
В милиции у меня в кармане нашли мак. На меня набросились с
вопросами и предложениями. Добивались, чтобы я назвал какие-то адреса,
какие-то фамилии, признался в участии в каких-то преступлениях. Обещали
дать за это мак. Я с трудом понимал, чего от меня хотят. Зато здесь я
вспомнил, что у меня есть родители, и только они смогут мне помочь. Из
милиции меня забрали под расписку. Следователь разрешил до суда
полечиться, и я лег в психиатрическую больницу. Колоться мне не
хотелось: пережитый стресс изменил направление мыслей. Боязнь потерять
свободу, а с ней - все: время, молодость, близких - удерживал меня от
уколов. Я задумался о том, что я делал, и увидел, что результат
наркомании плачевен. Как далека была нынешняя реальность от моих
прежних размышлений о преимуществах, которые дает человеку опиум.
Наркотики уже привели меня к воротам тюрьмы. А друзья, которые,
казалось бы, должны броситься мне на выручку, - не могли, да и не
хотели помочь. Иллюзия, что я нужен товарищам-наркоманам, разбилась.
Только родители любили меня и хотели помочь.
Я пролежал в психбольнице четыре месяца. Мне делали сорбции и
различные процедуры. Думаю, врачи искренне хотели мне помочь. Даже
пытались воспитывать. Но мои мысли были в таком беспорядке! Я понимал,
что наркотики - это крах, и тут же начинал завидовать шизофренику, не
один раз отсидевшему за наркотики, а теперь прописавшемуся в
"психушке", куда брат доставлял ему "ширку". Что ни говори, а он
здорово устроился: милиция не трогает, есть крыша над головой,
трехразовое питание и наркотики - почти идеал! Подумать только, я
завидовал шизофренику! Мог ли я предполагать такое, когда размышлял о
роли мака в формировании супернации! Мне дали условный срок, и врачи
настоятельно посоветовали идти в армию: они сами не верили, что я смогу
полностью отказаться от наркотиков. Отец плакал: "Что я буду с тобой
делать?" А я не чувствовал внутреннего желания уколоться. Тем не менее,
вскоре отправился на квартиру к старым "друзьям". Укололись,
побеседовали. На следующий день, проснувшись, испугался: и не хотел - а
укололся. Я понял, что мне надо прятаться от наркотика.
Армия представлялась для этого идеальным местом. Там все знали, что
я - наркоман, но это только возвышало меня в собственных глазах:
единственный на всю часть человек, который пробовал наркотики! Моя
хитрость, изворотливость, способность манипулировать людьми, умение
раздобыть водку и коноплю делали мне авторитет среди сослуживцев. Ко
мне обращались с просьбами помочь, и у меня снова возникла иллюзия, что
я нужен людям. Я утешал себя тем, что не колюсь каждый день, а к
конопле нет привыкания. Я считал это нормальным: каждый день курить
коноплю, изредка выпивать и колоться. Если же конопли не оказывалось, я
чувствовал сильный дискомфорт: я уже не воспринимал мир на трезвую
голову, надо было хоть чем-то одурманить мозги. Однажды, напившись, я
подрался и ранил ножом своего противника. Протрезвев, снова схватился
за голову. Под арестом было много времени вспомнить все и подумать о
том, что я делал в жизни. Когда приехали родители, я наобещал маме
золотые горы: "И наркотики брошу, и сделаю все, что хочешь, только
помоги!" Я знал, что ради меня она способна на все, и знал, как с ней
разговаривать.
Но меня все-таки осудили. До последнего момента я не верил, что
меня посадят. Даже когда везли в дисбат, думал - пугают. Они должны
были понять меня и простить! Ведь я уже все осознал и раскаялся. Но они
не простили. И я не мог никого в этом винить: я сам заслужил такое
отношение своей подлостью и враньем. В дисбате наркотиков не было, и я
не думал о них. Мозги работали в одном направлении: как тут выжить. Я
старался зарекомендовать себя не тряпкой, а человеком. Не задумываясь,
прибегал для этого к обману. Когда меня спросили: "Что ты умеешь
делать?" - ответил: "Рисовать". Самое интересное, что, начав делать
какие-то наброски по вечерам, я сумел развить в себе эту способность и
вскоре даже перерисовывал иконы. Это помогало выжить. И согреться.
Особенно зимой в казарме, где было минус пять. Мы спали одетыми, в
шапках. Вши, дизентерия, желтуха - все это было обыденностью. Настоящая
зона мало напоминала ту романтическую "школу жизни", какой она
представлялась мне раньше. К тому же здесь не было наркотиков, за
которые можно прятаться. Человек в зоне - как голый: какой есть, таким
и кажется.
Родителям я писал жалобные письма, пытаясь подвигнуть их на
какие-нибудь действия, чтобы сократить срок заключения. Вскоре я попал
в госпиталь и комиссовался по болезни. Там встретил двух наркоманов.
Вместе мы обманом выудили деньги у одного солдатика, к которому
приехали родители. Но как обменять их на наркотики? Выйти из госпиталя
мы не могли, единственный вариант - попросить кого-нибудь из прохожих,
практически первого встречного. Но ведь он запросто может уйти с нашими
деньгами и не вернуться. Мы присовокупили к деньгам записку, написанную
по всем правилам психологии. Жаль, что этот уникальный "документ" не
сохранился: он был составлен так, чтобы читающий не просто согласился -
счел своим святым долгом принести нам наркотики. И записка сработала.
Уколовшись, я не испытывал душевного дискомфорта: я не на свободе,
поэтому уколоться - не грех. Вот выйду - тогда не буду. Мои приятели
сидели с мечтой об уколе. Я рисовал себе другое: пойду на работу,
познакомлюсь с симпатичной девушкой. Иллюзий насчет "интересной блатной
жизни" у меня уже не было. И нарушать закон больше не хотелось -
нахлебался я этой блатной романтики. Мне хотелось простых человеческих
вещей. Хотелось искупить грехи. В дисбате нас посещали "свидетели
Иеговы", говорили: "Это кара Божья, это за грехи!" Возразить на это
было трудно: я знал, что сам во всем виноват.
Освободившись, я пошел в храм, поставил свечку. Я хотел начать
жизнь сначала. За три года моей службы и заключения мир изменился, и
это было интересно. Я ходил и наблюдал весь этот "рынок" и "изобилие".
Работать устроился слесарем. Но хотелось чего-то другого, и, если
честно, просто более легкой жизни. Из цеха постоянно тянуло на пляж или
в кафе, повсюду были соблазны. Я обнаружил, что многие мои сверстники
уже ездят на "мерседесах". Встретил и старых друзей. Увидев, до какого
состояния докололись они за время моего отсутствия, я подумал, что
дисбат был для меня скорее благом. Они совершали подлости даже по
отношению друг к другу, что было несовместимо с моими представлениями о
"чести и достоинстве наркомана". Чем больше я интересовался "новым
миром", тем больше разочаровывался в нем. "Выручала" водка. Выпив, я
воображал себя таким, каким хотел. К наркотикам возвращаться не
хотелось. Даже не хотелось иметь ничего общего с наркоманами. Но тут я
почему-то решил уколоться в последний раз: вспомню былое и брошу
окончательно. Этот укол снова перевернул мозги. Года два после него я
чередовал водку с наркотиками, убеждая родителей, что я - не наркоман:
работаю, приношу домой деньги, ну и что - что выпиваю и покалываюсь?
Потом я снова плотно "присел". Зарплату отдавал маме, но каждый
день выпрашивал деньги под разными предлогами: то на кино, то на кафе.
Вскоре понял, что возвращаюсь к прежнему, и испугался. Я знал, что
наркотики оборачиваются тюрьмой. Мама предлагала мне лечиться в
экспериментальном лечебно-реабилитационном центре, но я не верил в
успех: "Все наркологии одинаковы!" Я помнил, как лечился в
наркодиспансере - в обычном и хозрасчетном отделениях. В последнее я
приезжал на так называемый дневной стационар. Утром кололся в ванной,
потом ехал за законной порцией реланиума и снотворных. В аптеке их не
продавали, а чистая "ширка" меня уже не "тащила". Вот я и "лечился" - с
большим удовольствием. Если так было в "хозрасчетном" отделении, почему
в "экспериментальном" должно быть иначе? Между тем петля вокруг моей
шеи затягивалась все туже. Я уже не мог ничего делать без наркотика.
Прогуливал работу, влезал в долги. В конце концов я согласился поехать
попытать счастья в экспериментальный центр. Первое, что я там увидел,
была группа пациентов, которые шли играть в футбол: с мячом в руках,
румяные. Будто я попал на спортивную базу. Спорт и групповая
психотерапия - этого мне еще не доводилось видеть в больницах. Вскоре я
сам ходил отжиматься в спортзал и бегал кроссы с другими пациентами.
Меня радовала мысль, что никому из встречных и в голову бы не пришло,
что это бегут пациенты наркодиспансера.
Наступил момент, когда я почувствовал себя "здоровым". Это,
конечно, было сильным преувеличением. Просто я в то время увидел, что
есть противовес "ширке". Но еще не различал, когда во мне проявляется
человеческое, а когда - наркоманское. Я завысил свои достижения, решив,
что наркотики теперь для меня неопасны, поскольку я веду исключительно
здоровый образ жизни. Но в моих мозгах еще не укладывалось, что ни разу
в жизни я больше не уколюсь. Я стал ездить на работу из Центра. Мой
энтузиазм быстро улетучивался под давлением жизненных трудностей. У
меня была работа и дом, но где же радость? Колоться нельзя, иначе -
тюрьма и смерть. Но и без "ширки" не было "радости" в жизни. Я еще не
приобрел других ценностей. Во мне еще мало было человека, больше -
наркомана. И я позволял ему брать верх. Меня мучил вопрос: что делать,
чтобы не колоться. Я не знал, что делать со своим "хочется". Рисовал в
своем будущем цветущие сады, но ничего не делал, чтобы они выросли, и
желания оставались желаниями. Я стал допускать мысли о наркотике и
порой забывал, какие последствия имеет наркомания. В памяти всплывали
красочные переживания, мучила ностальгия по уколу. Сергей Викторович
заметил это и сказал: "У Вас уже пошел обратный процесс". Но мысли о
наркотиках захватили меня, и однажды я наелся снотворных. Меня
выписали.
Дома я пришел в себя и понял, что упустил шанс, который
мне дали. Мне было жаль того, что я потерял: доверия и человеческого
отношения. Я называл себя ничтожестовм, ругал за неблагодарность, не
спал ночами. Это была какая-то моральная абстиненция. Я не кололся,
сидел дома, и все равно мне было плохо - я не мог понять, отчего. И
тогда я решил уколоться - чтобы хотя бы понимать, почему мне плохо. Раз
я не нахожу для себя ничего в "трезвом" мире, пойду в наркоманию - там
я все знаю и чувствую себя, как рыба в воде. Неделю я просто убивал
себя. Я уже не искал себе оправданий - иллюзий меня лишили в Центре -
кололся просто так. Стыдно было смотреть людям в глаза - я ведь был
"наркоманом", а значит - "ничтожеством". А раз так - терять нечего. Я
готовил себе такие дозы, что наркоманы, с которыми я кололся, просили
меня уйти в подъезд - боялись, что я умру прямо у них в квартире.
Наркотик стал для меня средством ухода от собственного сознания. Я уже
не мог не видеть всей гнилости наркоманской среды, где все обманывают и
предают друг друга ради нескольких кубов "ширки". Сколько суеты было
вокруг нее! А скольких она уже свела в могилу! Чтобы не думать об этом,
я снова кололся - и проваливался куда-то. А когда приходил в сознание -
вокруг меня медленно, как на фотобумаге проступали детали ужасной
картины: изможденные люди суетились вокруг банки с зельем, повсюду
валялись шприцы - и все это напоминало фильм ужасов.
Здесь мне вспоминалась другая жизнь, которую я видел в Центре. Я
кололся, но вспоминал пережитые там события и чувства, которые начинали
во мне зарождаться. Я думал: я еще такой молодой, неужели в двадцать
четыре года я должен поставить на себе крест? Ведь я прекрасно вижу,
что стоит за "кайфом": ложь, предательство, цинизм. Для наркомана нет
черты, которую он не мог бы переступить в поисках наркотика. Даже пойти
на убийство из-за наркотика - это лишь вопрос времени. По-видимому, это
понимали и мои родители. Однажды, когда я пришел домой "раскумаренным",
они сказали: "Мы хотим видеть сына. А наркоман нам не нужен. Если ты
хочешь умереть - делай это не у нас на глазах. Не мешай нам жить." Я
пытался давить на них: "Вы сами меня неправильно воспитывали, сами
виноваты, что я - такой. А теперь выгоняете?" Но отец ответил: "Если
захочешь бросить наркотики - всегда помогу, как человеку. А наркоману
помогать не собираюсь."
Начались мои скитания. Я пошел к брату, но он не впустил меня,
сказал: "Приходи в нормальном состоянии, тогда поговорим". Своим
"друзьям" я тоже не больно нужен был без наркотиков. Передо мной стоял
выбор: либо доставать "ширку" любым путем (а это - тюрьма и смерть),
либо попытаться госпитализироваться в Центр. Но туда меня отказывались
принимать, говорили: "Попробуй сам решить хоть одну проблему". Я
отправился к приятелю, с которым вместе работал, попросил меня
приютить. Он согласился, но поставил условие: никаких наркотиков. Мы
жили у него на даче. Там я "спрыгнул" и помогал ему делать ремонт.
Места, где были наркотики, старался обходить стороной. Мы нашли работу
на автостоянке и еще подрабатывали на ремонтных работах. Родители
увидели, что работаю и не колюсь - пустили домой. Я радовался, что у
меня что-то получается. Но как-то раз шел с работы уставший, деньги
были в кармане, и я снова подумал: уколюсь - уже точно в последний раз.
И снова этот "последний раз" оказался первым в очередном загуле.
Из дома пришлось уйти. Вернуться к другу я тоже не мог: он уехал на
море, а я, оставшись один, напился водки с таблетками, и пока был в
невменяемом состоянии, с дачи пропали велосипеды. Не оставалось ничего
иного, как жить на улице, воровать яблоки в чужих садах и продавать их
на рынке. Но и это вскоре закончилось. Начались холода. Наступил
октябрь - месяц, в котором я родился. В свой день рожденья я проснулся
в каком-то подъезде. Надо мной стоял незнакомый мужик, на лице его была
недвусмысленная ухмылка: такой молодой - и так опустился! На "кумаре"
пришел я домой - даже колоться уже не хотелось. Попросил родителей
помочь, чувствовал, что умираю: еще чуть-чуть - и все. "Спрыгивал"
дома, и через день ездил в Центр. Туда по-прежнему не принимали. Сергей
Викторович спрашивал: "Зачем Вы хотите лечиться?" - "Я боюсь умереть."
- "Если Вы понимаете, что умрете, значит и сами можете бросить
наркотики." Но мне необходима была их помощь! Я приехал снова и пришел
к Леониду Александровичу: "Возьмите хоть на неделю!" Мне дали еще один
шанс.
На этот раз я начинал уже не с нуля. Я видел себя в истинном свете,
осознавал, что я - наркоман, такой же, как и все. Я знал: то, что я
делал, не давало мне права называться человеком, и старался заработать
уважение. Я понимал, что для этого надо: слова не должны расходиться с
делом. Нужно было учиться все доводить до конца, чтобы научиться
уважать себя самого. Я стал хвататься за любую работу, чтобы заслужить
доверие. Я уже не ждал, что мне принесут его на тарелочке. Я приобретал
новые ценности, а путь к уколам для себя закрыл: решил, что мой
"последний" укол - не в будущем, а в прошлом. Сначала мне помогали
научиться ограничивать себя в своих непомерных желаниях и требованиях к
жизни. Потом я стал различать, что я могу себе позволить, а что - нет.
Какое-то время я даже боялся выходить в магазин. Потом свобода
перестала пугать, поскольку я стал овладевать своими желаниями.
Наркомания - болезнь хроническая. А самое трудное для наркомана -
отказать себе в чем-нибудь. Когда я научился отказывать себе - меня
стали больше уважать.
Я сравнивал свое положение в центре с тем, что оставил в прошлом, и
радовался, что ко мне снова стали относиться, как к человеку.
Разумеется, все это происходило не само по себе, каждый день на группах
психотерапии я пытался разобраться в себе, понять что-то новое. Как-то
на группе Сергей Викторович сказал: "Представьте, что в трудную
ситуацию попадает нормальный человек. Он принимается искать выход. Это
можно смоделировать так: у него в руках - связка ключей, и он пробует
отмыкать ими разные двери, пока не найдет ключ, который подходит к
замку от двери, ведущей на свободу. Наркоман же всегда пользуется одним
ключом - от двери, за которой - наркотик. Поэтому он никогда не выйдет
на свободу. Когда вы перестанете пользоваться этим ключом, вы сможете
отпереть нужную дверь." В последнее время я забыл, что у меня есть этот
ключ. Я знаю, что за этой дверью: тюрьма и смерть, и если я войду туда
- назад могу уже не выйти. Поэтому я всегда пытаюсь найти нужный ключ
от нужной двери. Иногда какой-нибудь вопрос мучает меня неделями. Но я
ищу выход, и рано или поздно нахожу его. Это нравится мне. В жизни
много разных ситуаций, но именно это и делает ее интересной. Может
быть, смысл жизни в том и состоит, чтобы решать разные задачи, которые
она перед тобой ставит. И мелкие, и глобальные. И сам процесс решения
этих задач теперь доставляет мне огромное удовольствие.
Сейчас я работаю в Центре кочегаром. Если использовать военную
терминологию, это - твердая позиция, которую мне удалось занять. Я
знаю, что должен готовить себя к продвижению вперед. Но эта позиция
будет моим тылом. Мне хорошо в Центре, но рано или поздно я уйду из
него в мир, и мне надо к этому подготовиться. Я понимаю, что сделал
только первые шаги, и дальше, наверное, задачи будут сложнее. Но в
жизни, как в шахматах - чем сильнее соперник, тем интереснее играть.
|
|
|
|
|
|
|
 Версия для печати
|
|
